ЕЖЕНЕДЕЛЬНОЕ ИНФОРМАЦИОННОЕ ИЗДАНИЕ 18 июля 2010
Найти:

НОВОСТИ




ПОЛИТИКА




ЭКОНОМИКА




КРИМИНАЛ




ОБЩЕСТВО




СПОРТ




КУЛЬТУРА




ВЕСЬ МИР




  • Последние известия
    22 октября 2001 »
    12 сентября 2000 »
    28 сентября 2004 »
    8 октября 2001 »
    1 апреля 1999 »
    3 сентября 1999 »
    30 января 1999 »
    18 октября 2001 »
    23 января 2003 »
    22 июля 1997 »
    10 сентября 2001 »
    7 декабря 2001 »
    13 сентября 2002 »
    1 октября 1999

    Более 70 человек госпитализированы в городе Киселевске с диагнозом дизентерия Зонна.

    Более половины из них - дети. По словам киселевских врачей, в районе расположения Киселевского машзавода и обувной фабрики, где проживает около 30 тысяч человек, подобные вспышки дизентерии отмечаются регулярно, с интервалом в 2-3 года.

    Столь напряженная эпидемиологическая ситуация в Киселевске обусловлена антисанитарным состоянием водопровода, который изношен практически на 100 процентов.




    ПОЛИТИКА


    21.09.2001

    ЗАМОРОЖЕННОЕ ВРЕМЯ.

    Михаил Тарковский живет в Туруханском районе в деревне Бахта.

    Занимается охотничьим промыслом. Пишет прозу. Печатается в столичных и региональных журналах. В одном из московских издательств готовится к выпуску книга его повестей и рассказов. Предлагаем вашему вниманию один из последних, неопубликованных рассказов писателя. Герои, описанные в рассказе, - вымышленные.

    (Рассказ печатается в сокращении.).

    Гошка Потеряев ехал на Новый год домой из тай-ги на "Буране".

    Ехал сначала хребтом, потом спускался к реке по косогорам, ручьям, привстав на одно колено, елозя по промятому сиденью, вертясь до треска в пахах, весом крупного тела помогая пляшущему "Бурану" сохранять устойчивость.

    Съехав на реку, взрыл снег ногой, проверив "на воду", и помчался дальше. Сзади болталась нарточка, свирепо провонявшая выхлопом, облепленная снежной пылью.

    Останавливался подождать собак или посмотреть дорогу, оставляя "Буран" молотить на холостых, шел вперед, разгребая снег броднем.

    Небо было ясным и казалось совсем весенним, если бы не морозец в 42 градуса. Оставляя двойную полосу, шел на север норильский Ил-76, за ним с отставанием на полнеба полз резкий и далекий шелест. Вид такого самолета, нелепая близость к бескрайним таежным пространствам теплой кабины с приборами или салона с ухоженными пассажирами, выпивкой и закусками вызывали у охотников свою специальную ухмылку. И Гошка тоже ухмыльнулся, вспомнив своего товарища, молодого, едва пришедшего из армии парня, которого бесконечно забавляло то, что, когда он в ста верстах от деревни вытаскивал "нордик" из наледи, над ним проплывал самолет с "угарными телками".

    Рация у Гошки сломалась, он не знал, кто из охотников где, и, подъезжая к избушке нижнего соседа, с надеждой думал: может, Колька там, да еще выскочил из боковых избушек его брат Рудька Подоспатый, а может, вдобавок их приехали встречать из деревни, и тогда он вообще попадает на самый праздник, потому что они наверняка с собой что-нибудь привезли, и в нажаренной избушке открыта настежь дверь, в проеме суетливо вьется обильный пар, и дым стоит коромыслом.

    Заезд с берега к избушке был безжизненный, трехдневной давности, у двери сквозь снежную пудру рыжела вываленная заварка. Гошка затопил печку-полубочку, стянул схватившиеся панцирем портки вместе с броднями, долго стряхивал эти ледяные гармошки, растер белесые, сырые и как-то сразу похудевшие ноги с катышками шерсти от снятых носков, натянул запасные и стоял, попрыгивая и пробуя ладонями нарастающий жар печки. Натолкал еще дров, и все не влезало последнее полено, толстое, листвяжное, с жилистым извивом вокруг сучка, и, когда дрова разгорелись, в щель виднелся тоже жилистый и крепкий извив пламени, и почему-то вспомнилась тундрочка, кривая сосенка с рыжей затесью и тетерка на ней, и рыжее небо с тетерочьей рябью, и все это было одно с другим так перевязано, так само в себе отражалось, что снова стало весело на душе, и в который раз вспомнились слова Фомы: "Ниче нет лучше охоты".

    Фома, старший товарищ, суровой повадки мужик, любивший порывисто и мощно чесать хребет о косяк или лесину, делал все настолько хорошо, что это мешало жить - ему казалось, другие ничего не умеют и только все портят. У него же самого каждое движение светилось совершенством, и, бывало, мужик, сам хваткий и работящий, в его присутствии становился неуклюжим и безруким.

    .

    Той весной Гошка с Фомой рыбачили сетями у Бородинского острова. По рыбакам для поддержки настроения ехала бригада от клуба: парень с гитарой, Валентина и еще одна девушка. Лодка ткнулась в берег, Валя выпрыгнула: "Здравствуйте, рыбаки! Мы приехали вам песню спеть". Гошка пожарил стерлядку на рожне, парень подстроил гитару, Валя запела. А кругом бескрайняя река, весна... И сидели, потупя глаза в костер, два рыбака с растрескавшимися руками, и лился над ровной водой Валькин чистый голос.

    Летом на День рыбака ездили компанией на мотоциклах на косу, на ветерок, праздновать, пили, ели, загорали. Вечером ходили с Валей на танцы. Вышли из клуба тихой белой ночью. Шли, обнявшись, по улице к Енисею, Валентина держала Гошину руку в своей, голову склонила ему на плечо. Пока думал, как пригласить на пески купаться, она вдруг спросила: "У тебя лодка на ходу?" Спустились под угор, он столкнул "обушку", сказал что-то дурацкое, вроде: "Прошу, пани, до кобылки!".

    Встречались все лето. Тетя Тася, Валина мать, вздыхала, и были в этом вздохе и наболевшее желание побыстрее пристроить дочь, и упрек Гошке, и одновременная боязнь этим упреком спугнуть, испортить дело. Гошка сходил на охоту, вернулся к Новому году. Валя принимала у себя, почти как мужа. Тетя Тася сидела на диване, вздыхала, ладно, мол, слава Богу, хоть вышел жив-здоров.

    Ждал ее вечерами. Вспоминал прибежавшую из бани босиком по скрипучему снегу, чистую, распаренную, пахнущую хвойным мылом. Освещенное керосиновой лампой крепкое тело, полную и нежную грудь с будто светящимися розовым воском сосками.

    Вале больше всего на свете хотелось выйти за Гошу замуж, завести детей и зажить спокойной жизнью, а он чувствовал, что ей это нужно больше, чем ему, и накипало горделивое раздражение молодого мужика, которого торопят, не дают дозреть, надышаться волей. Весной Валя поехала в Красноярск, Гоша отвез ее в большой поселок, посадил на самолет, и это вот "сам, своими руками" долго потом не давало покоя. Валя собиралась на месяц, подлечиться, а потом задержалась и осталась. Чем-то торговала с родственницей, написала в письме, что, если он хочет, может приехать, "ждет всегда", и было непонятно, сказано ли это в расчете на то, что Гошка никуда не поедет, или она всерьез думала, что он из-за нее бросит охоту. "Кого-то нашла, ясный хрен", - сказал Фома, и тут-то Гоша и запаниковал, хоть и держался молодцом, особенно на мужиках.

    На следующий год после охоты ездил в город, звонил, тетя Тася дала телефон. Голос в трубке был родной, теплый, даже показался немного жалостливым, очень охотно согласилась встретиться, через час после звонка назначила, и он воспрял, надулся даже, значит, не ладится дело, плакаться будет.

    Встречались на углу Мира и Кирова. Было холодно, он пришел пораньше, чтоб не ждала, не топталась, постукивая сапожком по сапожку.

    Тянул хиусок, гнал легкий сухой снег по серому асфальту. Ждал со стороны Копыловского моста и, все выглядывая нужный автобус, сошел даже на мостовую, но помешала остановившаяся впритык вишневая "мазда-капелла", у которой медленно оползло темное боковое стекло, обдав гулко хлынувшими басами. За рулем, с правой, ближней к тротуару стороны, сидела девица в шубке, с прической, аккуратным белым крылом прикрывающей пол-лица. Девица откинулась в кресле, через ее колени, улыбаясь, наклонилась похудевшая и подтянутая Валентина, чуть накрашенная, вся в черном, с уложенными каштановыми волосами.

    Спрашивала про деревню, про маму, про тетку, выпытывала, как о чем-то самом родном и святом, с теми нотками заботы и сожаления, которые так обнадежили по телефону. Говорила больше сама: "Работаем, деньги нужны", держалась сильно, независимо, почти официально, и ему тоже приходилось быть независимым, упругим, и, конечно, ни о каких грустных воспоминаниях не могло быть и речи, да и язык не повернулся бы: красивая и недосягаемая женщина, рассуждающая о сотовой связи, и эти воспоминания были несовместимы. Оставалось только, покуривая, потягивая пиво из высокого стакана, с эдакой прохладцей улыбаться. Вечером у нее ожидалось какое-то сборище, и она потерла зачесавшийся нос: "Ой, нос-то чо делат!" - и улыбнулась хитро, по-старому, будто на секунду над ним сжалясь, и тут же снова, суховато откашлявшись, стала чужой и далекой.

    Сидела напротив с голой шеей, которую ошейничком обхватывала цепочка с подковкой, и хотелось впиться губами в белую кожу, сжать эти плечи под черной кофточкой, уткнуться, изъелозить грудь головой, глазами. А ведь только что был героем, охотником, солью края, а теперь все это не имело значения, казалось забавой, непозволительной роскошью по сравнению с ее жизнью, деревенел язык, и он уже почти ждал Гальку с "маздой", чтобы распрощаться и вырваться на волю, на воздух, ясно понимая, что новый Валин образ еще долго будет жечь ошеломленную душу. На другой день он улетел домой.

    - Отпустил бабу, - с упреком и досадой говорил ему в деревне Фома.

    .

    Отогревшись и попив чаю, Гошка поехал дальше. Он думал про деревню, состоявшую из двух половин - Захребетного и Индыгина, разделенных протокой, о том, как это, с одной стороны, по-дурацки, неудобно, но и забавно - с другой:

    всегда вроде дело есть - в Индыгино сгонять.

    Так хотелось промчаться по деревне, до железной крепости укатанной снегоходами, грохоча лыжей, пронестись по улицам с дорожной ходовой скоростью, и чтоб сияли вокруг с долго-жданной роскошью огни.

    Но промчаться не удалось. В Енисее прибывала вода, и верст за десять обе забереги захлебнулись. Он надеялся на переправу у деревни, но вода прибывала так быстро, что та ушла под воду.

    Ему еле удалось, бросив "Буран" на реке, перейти пешком по двум брошенным кем-то жердинам. В деревню он прибрел на лыжах с груженой понягой и оружием. Топил. Быстро вскипевший чайник густо парил в непрогревшейся избе. Открыл печку пошевелить дрова - из торца сыроватого полена била струйка пара.

    Оттаивали окна мокрыми кругляшами. Пошел к соседке за котом, тот мямкнулся под ноги с печки, Гошка взял его на руки. Кот - черный с белым, удивительно добротный, плотный и легкий одновременно, с сыровато-прохладными подушечками и усами, особенно толстыми и белыми на угольном фоне морды. "Валька прилетела. Худющая", - брякнула бабка. "Да ты чо? Одна?" - сияя глазами, спросил Гошка и почувствовал, как с хлестом вобрался, стал на место отмороженный многоверстный рукав.

    "Одна, одна. Хлеба возьми, свежий, вот стряпала", - бабка протянула смуглый кирпич с коричневой кособокой шляпкой.

    Но праздника не вышло: собаки, как ни ждал Гошка, так и не пришли. Да и что у Валюхи на уме, было неизвестно, сам дома, "Буран" на льду, собаки хрен знает где, скорее всего, у "Бурана" спят калачами, укрыв хвостами носы. Хоть кот на месте, и то ладно...

    Спал Гошка плохо, и во сне тревожил Валькин приезд, брошенный "Буран", не пришедшие собаки, и хотелось все поскорей подтянуть к дому. Утром пошел к "Бурану". Серый так и лежал калачом, а молодой убежал назад к охотнику-любителю. У того гналась сучка, Корень "это дело кусанул", как потом выразился Гошка, и вернулся "поджениться". Вода тем временем прибыла еще, но к обеду мужики бросили пару лафетин, доски и ломанулись по сети, а Гошка перегнал "Буран" с нартой, разгрузился, заправился и съездил на Рыбацкую за Корнем, прихватив с устья Севостьянихи синих торосин. Сложил их в сенях и, откалывая в ведро, глядел, как разбегается по полу стеклянная крошка, а потом ставил ведро на красную плиту, оно щелкало, а лед оплавлялся и с шумом опадал.

    Валюха тем временем, косясь в телевизор, хлопотала по хозяйству. Надо было доубраться, достирать и постряпать пирогов, да еще вода кончалась. Выжав и отложив на пол тряпку, она выпрямилась и оглядела горницу. Ничего не скажешь, умела Валентина Валерьевна создать в избе тот праздничный порядок, который зимой и в будни царит в деревенских домах. Ведро прозрачной воды стоит спокойно на табуреточке, молоко - в банке у двери на холодке. Беленная с синькой печка будто светится. Особенно чисты стекла в нетолстых крашеных переплетах, с сухим мхом между рамами. В сенях штабель налимов и чиров -морозных, шершаво-седых, с раскрытыми пастями и обломанными плавниками. А хозяйка ближе к вечеру в новой фуфайке, в унтайках с бисером, в круглой высокой соболиной шапке выйдет, подметет крыльцо и положит поперек веник - для гостей.

    .

    Бабы-активистки искали Деда Мороза развозить подарки, но все деревенские мужики хитро уклонились и припахали Славку, зятя Рудьки Подоспатого.

    В клубе Славку нарядили, вручили мешок с подарками. Возили Деда Мороза в красном халате и отстающей вате Гошка с Рудькой. Заезжали в разные избы, везде хозяин выставлял бутылку, хозяйка закуски, дети читали стишок, и Дед Мороз бодро хвалил и вручал подарок. А хозяин наливал водки и говорил: "Ну, давай, Дедка!", а бабка добавляла с дивана: "Ну и слава Богу. И дай Бог здоровья".

    Последней была бедная избенка Витьки Прокопьева, бичеватого мужичка, работавшего в кочегарке. Ввалились. "Милости просим, проходите!" Бах! - и бутылка на столе. "Ну, расскажи Деду Морозу стихотворение!" Старший забасил: "Сказы-ка, дядя, ведь недалом Москва, спаленная позалом, фланцузу отдана", потом младший, потом девчонка. "Ну, молодцы какие!" - "Ну, давай, Дедка, издалека ты к нам пришел, и правильно сделал!" Гошка с Рудькой вышли на улицу покурить и погреть "Буран", а тут и Дед Мороз выполз, увалили его в сани и привезли в клуб к бабам. "А это чо такое? Чо за поклажа?" - удивилась нарядная, с накрашенными до кошачьей выразительности глазами Людка Лапченко и вытащила из мешка три забытых подарка. Оседлали "Буран", понеслись, снова громко стучали, снова появилась на чистом столе бутылка и закуски, снова приветливо улыбались хозяева, снова старший читал: "Сказы-ка, дядя..." Дед Мороз вручил подарки. Хозяева так ничего и не сказали, не возмутились, только благодушно замахали: "Ерунда, парни!

    Давайте еще по стопке!".

    Потом поехали к Рудьке, там встретили Новый год и в клуб поехали уже очень хорошие. В клубе грохотала вовсю музыка, надрывались, хрипя, колонки, и какой только парфюмерией не пахло. Накрашенные глаза, яркие губы преображали женщин до полной неузнаваемости, одна Валентина сияла строго и сдержанно. Гошка, одетый в стальной костюм и оленьи унтайки, подошел, спросил: "Можно вас?" - и она ответила вызывающе и бессильно одновременно: "Можно".

    У нее были ошарашивающе голые руки, шея. В вырезе темной кофты виднелась ложбинка и на ее полном боку знакомая родинка, но больше всего манили глаза, родные, радостные и непредсказуемые. Тут вдруг ввалились мужики во главе с Фомой, все смешалось. Мужики звали с собой, Гошка, кивнув на Валентину, развел руками, и кто выпучил глаза, кто сделал какую другую понимающую рожу, а в общем пожелали "ни пуха, ни пера", обещали ждать до утра и, бакланя, увалили.

    В клубе еще пили, и он крутил Валентину в танце, плел что-то бестолковое и веселое, потом наклонился к уху: "Вальча, пойдешь ко мне?" "А шампанское будет?" - прищурилась Валентина. "Все будет, только обожди меня здесь полчасика, ага?" - и, одевшись, вышел к "Бурану". В клуб ввалились с морозу накурившиеся мужики. Валя спросила их, где Гоша. "В Индыгино поехал, к Светке, за шампанским".

    Мороз уже валил к пятидесяти, и при свете звезд особенно светлыми и одушевленными казались яры коренного берега. Гошка мчался через протоку по каменной накатанной дороге, по метровой снежной полосе, рифлено иссеченной гусеницами.

    Ослепительно-бело сияя в луче фары, она неслась под капот, пел мотор, и на душе тоже все пело - скинутым напряжением, седыми картинами таежных недель и Валькиными блестящими глазами. Неслись вешки - воткнутые талиновые ветки, в одном месте кто-то ступил в сторону и чернела в следах прибывающая вода. Вот кочка, на которой днем Славка подлетел, грохнув лыжей, вот место, где их скинуло, и уходит в сторону боковая грань дороги, утопая в воде, а вот и взвоз, и Индыгино.

    У Светки вовсю горел свет. Гошка ввалился, думая быстро взять бутылку и рвануть назад, но не тут-то было. Его с криками:

    "Гошенька! Моя хорошая! Нет и нет! Даже не думай! По стопочке, моя, - не обижай! Штрафака ему!" - раздели, усадили за стол. Женщины пили вино, а мужики - кто разведенный брусникой спирт, кто водку, а кто необыкновенно "дерзкую", по словам хозяина, самогонку. Гошку усадили у самой печи, в жаре он заклевал носом, но выпил несколько увесистых стопарей самогонки, поковырял салат и засобирался: надо было дергать - пока "Буран" не замерз, хотелось вскочить за руль, выбить хмель морозным ветром, чтоб остались силы и на Вальку, и на товарищей. Его не пускали, несколько раз повторялся "посошок", Гошка решительно поднимался, его усаживали, прятали рукавицы, но в конце концов он вырвался, чувствуя, что иначе рухнет.

    Шампанское сунул под сиденье. Завел, резво понесся под гору, но если по пути сюда он был в каком-то опьяняющем единстве со своим снегоходом, то теперь появилось ватное запаздывание в реакциях и перед глазами все сильнее смазывалась и разъезжалась белая стрела дороги. Он злился, досадовал на себя, на неуклюжий руль и еще наддал, чтобы наполниться холодом, выдуть постылую тяжесть. Об испорченном участке он вспомнил, оказавшись в метре. На скорости шестьдесят километров в час его понесло по Славкиному скосу.

    Чавкая унтайками в парящем месиве, шатаясь, потирая ушибленную ногу, он с пятой попытки перевернул "Буран" на ноги, завел, стал с досады газовать, сжег лампочку от фары, пытался раскачать "Буран", вымок, выдохся до полного изнеможения и, дыша, как паровоз, присел на сиденье. Он был в таком состоянии, что дойти пешком казалось непосильным делом, и в помутившейся голове упрямо стояло вытащить "Буран" и все-таки домчаться победителем. Голова клонилась, и он сладко закемарил.

    Валька, почуяв неладное, заметив с улицы резко погасший посреди протоки свет, попыталась сгоношить остатки мужиков в клубе, но те уже лыка не вязали и бормотали: "Кто? Гошка?

    Гошку хрен победишь! Утухни, женщина!" Плюнув, она побежала до Генки, но там открыла недовольная заспанная жена: компания куда-то ушла. Рванула домой, кое-как завела "Тундру", вылив на цилиндр полчайника кипятку, подцепила нарту и долго грела двигатель.

    Неслась с горы, ледяной ветер врезался под фуфайку, а она летела, свежая, морозная. Остановившись возле Гошки, развернула за лыжи "Тундру" и кое-как перетащила его в нарту, не в такт шевелящегося и бубнящего. Через пять минут Гошка сидел, покачиваясь, на лавке у себя дома, а Валька, некрасиво, как мужик, сморщившись, стягивала с него смерзшиеся унтайки, растирала побелевшие пальцы, а он бормотал: "Фомка, хрен ты угадал... Чтоб вот так вот... и в нарту, как кулек...".

    Наутро гремел под окном Фомкин "Буран", Гоша лицом вперед сидел на коленях в санях и, наклонясь туловищем, ждал рывка, пока Фома возился с газом, включая скорость, - они собрались за "Бураном". Фома все включал скорость, но не удавалось уменьшить газ, и та не включалась, только шестеренка трещала, как расческа, и Гошка сидел, напряженно и неестественно наклонившись вперед, и вся картина застыла, будто поддавшись какому-то морозному наваждению, и Валентине вдруг на секунду захотелось, чтобы все и по правде замерло навсегда, чтоб Фома возился с газом, Гошка ждал рывка саней, а она ждала их через полчаса обратно - с водкой и шаньгами на столе, с счастьем и покоем в глазах.

    В обед, когда сидели втроем за столом, Гошка вдруг замер, выставив ухо: "Котя орет!" - поставил стопку и рванул к двери.

    Ночью лежали накормленные собаки в будках, лодка темнела кверху дном у ограды, оббитый об кедрины "буранишко" с измочаленными в наледях гусеницами стоял, как брат, укрытый брезентом. Котя, угнездившись в ногах, тарахтел смешным кошачьим дизельком, и ровно дышала, положив голову на Гошину грудь, Валя, и сам Гоша спал спокойно и счастливо, потому что все, без чего нельзя жить, было наконец подтянуто к дому.











    Редактор отдела
    Марина Хлебная
    «Наши новости из первых рук!»






  • Проишествия
    27 мая 2002

    КОРМИЛИЦА БЕРЕЗОВСКОГО - ШАХТА "БЕРЕЗОВСКАЯ", ПО СВЕДЕНИЯМ НА 22 МАЯ, ИМЕЕТ НА ДОБЫЧНОМ СЧЕТУ ЭТОГО ГОДА 470 ТЫСЯЧ ТОНН УГЛЯ.

    К концу мая березовцы намерены добыть полмиллиона тонн. В июне на шахте завершится подготовка новой лавы 16-12 с запасом угля 1100 тысяч тонн угля. Таким образом у березовцев есть надежда добыть за год более миллиона тонн топлива. Тем более что управление "Кузбасссугля" в первую очередь производит финансирование подготовляемых перспективных лав.


    Реклама на сайте | О сайте | Подписка on-line | Редакция

    Copyright © Newsgard