ЕЖЕНЕДЕЛЬНОЕ ИНФОРМАЦИОННОЕ ИЗДАНИЕ 18 июля 2010
Найти:

НОВОСТИ




ПОЛИТИКА




ЭКОНОМИКА




КРИМИНАЛ




ОБЩЕСТВО




СПОРТ




КУЛЬТУРА




ВЕСЬ МИР




  • Последние известия
    3 декабря 2001 »
    19 апреля 2001 »
    16 февраля 1999 »
    7 октября 2000 »
    18 января 2002 »
    20 января 2003 »
    20 июня 2001 »
    16 декабря 1997 »
    21 апреля 2003 »
    2 декабря 1997 »
    11 января 2001 »
    5 декабря 2001 »
    17 мая 1997 »
    1 августа 2001

    ИСЦЕЛЕНИЕ ДОБРОТОЙ И ЗАБОТОЙ.

    С начала года в социально-реабилитационном отделении ЦСО Советского района получили психологическую помощь 66 человек пожилого возраста.

    Здесь на бесплатной основе работает психолог, пенсионерам предоставлены тренажерный зал, физиопроцедуры. С ними проводятся ролевые игры, музыкальная терапия, есть и группа здоровья, практикуются спортивные игры.




    ПОЛИТИКА


    14.12.2001

    КОГДА УХОДИТ АСТАФЬЕВ.

    Мимо его дома в Академгородке свистит ветер.

    Возле его избы в Овсянке - еловые ветки и обледеневшие красные розы... Его похоронили.

    Впервые видел, как плакали от горя и обнимали друг друга на панихиде незнакомые друг с другом люди...

    Опустел Красноярск. Опустела любимая им и любящая его Сибирь... Да и всю необъятную, расколотую Россию облетел ужас потери - сотни телеграмм несут почтальоны - от президентов, от учителей, от крестьянства, от академиков...

    Правда, московские писатели-начальники, лауреаты, могли бы и приехать... Увы, люди, когда-то написавшие две-три неплохие книжки, а затем отравленные по уши перекрестной лестью, да еще и разнесенные политикой в разные углы и проулки вокруг Кремля, - спасибо, хоть откликнулись.

    Но истинные писатели - в провинции. Телефоны не смолкали: как?.. неужто?.. что же теперь делать?.. А кто-то и денег смог занять на билет, приехал и ночь провел на вокзале, чтобы утром проститься с великим наставником... Да, в Москве нет писателей, они - в провинции. Только не имеют ни славы, ни возможности сегодня издаваться. Но когда и они уйдут, заплачут и по ним, как плакали по Рубцову и Вампилову, Рябеченкову и Прасолову, Кутилову и Передрееву, Поплавскому и Глебу Семенову, Нонне Слепаковой и Борису Рыжему, Озолину и Лире Абдуллиной... А он, Астафьев, об этом всегда помнил. Иначе не предложил бы в 1987 году помочь ему составить "Антологию одного стихотворения поэтов России" (без москвичей, у которых каждый год выходил свой "День поэзии"). И я никогда не забуду, как квартиры наши вмиг были завалены бандеролями, письмами, книжками русских поэтов - от Смоленска до Камчатки, от Мурманска до южных границ... Как Виктор Петрович, захлебываясь от восторга, читал стихи неизвестных прежде и ему, и мне русских стихотворцев...

    - Потряса-ающе!.. - говорил он. - Есть, есть еще... есть на Руси!

    Но не стоит думать, что ему нравились любые вирши - лишь бы гладкие да в рифму. Когда собрали первый вариант тома "Час России" и он заново перелистал его, то вдруг гневно покраснел:

    - Да что же это такое, Рома?! Все по русской деревне плачут? Сидят в городах, в теплых сортирах, нюни распустили!.. Любишь деревню, тоскуешь по ней - езжай туда, че стихи-то молотить!..

    И в самом деле, со стихами о заброшенных селах вышел явный перехлест. Мы заново перебрали книгу, многое заменили... Тогда в первый раз я имел счастье и ответственность с ним вместе поработать на общественном, как говорится, поприще. Наша работа в Москве в качестве депутатов СССР была еще впереди... И наше с ним решение в Сибири учредить литературный журнал, который помогал бы, как и "Час России", собирать добрые писательские силы, особенно стал бы поддержкой для молодых - ведь издательства к тому времени (1993 год!) выпускали уже только кровавые детективы и порнолитературу, - все, все было еще впереди.

    А познакомились мы с ним и вовсе в далеком 1965 году в Чите, на знаменитом Сибирском совещании, где Виктор Петрович был уже одним из руководителей семинара прозы, а нас, совсем молодых парней - Распутина, Вампилова, меня и других - приняли в Союз писателей. В последующие годы с Виктором Петровичем переписывались (он жил в Перми, потом в Вологде), были и остались на "ты", он написал предисловие к одной из моих книжек и в тяжелые минуты не раз поддерживал... но сказать, что я был ему близким другом, я бы не решился...

    Да, многим из нас он дарил минуты своего светлого расположения и участия, но друзьями у него в высоком смысле слова были прошедшие войну и гонения Евгений Носов, Василь Быков... покойный К. Воробьев... Б. Ручьев... А мы все тут - маленькие, большей частью серые, не по таланту тщеславные - какие мы друзья?!

    Но он знал, что мы любим его, и ревниво относился в тому, как мы живем, что пишем, не предаем ли бессмертную душу свою... Мог отчитать сердито за тусклую публикацию, и он же мог неожиданно среди ночи позвонить или даже забрести среди метели к тебе домой (еще до болезни, конечно) и сказать скупые, но в его устах весомые слова похвалы о том или ином стихотворении или рассказе... а случалось ему (правда, очень редко) произнести и вовсе невероятные слова:

    - Потряса-ающе!..

    Когда я переехал из нижнего в верхний Академгородок, он с горечью буркнул:

    - Теперь редко будем видеться... - Ему далеко в гору...

    Конечно, я "с горы" приходил, когда он приглашал, или если у меня были новости, важные для нас обоих, но в последние год-два без спросу старался реже заглядывать - неловко, совестно беспокоить старого, с одышкой человека, который с утра до ночи корпит над своими повестями, отвечает на письма (на все без исключения!) своих читателей и почитателей, молодых и старых авторов, пишет предисловия и послесловия...

    - Рома, это Виктор Петрович, загляни. (Кстати, он всегда представлялся - не в пример многим и многим, которые в телефонную трубку бросают высокомерное: "Кто?!").

    - Вот, посмотри. По-моему, хорошая повесть. Тиснуть бы ее в журнале нашем.

    За ночь прочитав, утром прихожу:

    - В самом деле, хорошая повесть. Только бы подсократить ее...

    - Ты и сократи. Он не обидится. Но человека поддержать надо. Совсем он там одинок, в своей Костроме (Чите, Абакане, Барабинске, Балахте и т. д.).

    Но, бывало, и абсолютно бесталанные авторы домогались его внимания, слали рукописи ценными бандеролями с сургучными печатями, звонили, напоминали... Не раз я осторожно говорил Виктору Петровичу: можно же, с первых строк оценив, что сочинение слабое, передать его нам, в журнал, а мы деликатно ответим автору.

    - Нет, он же мне прислал, меня просит... - И рассказывал, как ему самому в молодые годы было тяжко без доброжелательного и грамотного ценителя литературы. И в который раз вспоминал А. Макарова, о котором в зрелые годы написал удивительную книгу "Зрячий посох". - Нет уж, дочитаю, отвечу...

    Кому сейчас показать новые стихи? Новую повесть? Правда, у меня он читал только журнальные публикации и книги - рукописей своих я ему не давал, берег его время. Разве что к празднику какому заносил шутливое послание. Но то, что я мог ему в любой день показать, попросить его совета, его оценки, и уж он-то скажет, как Господь Бог, истинные слова - вот что было важно, вот что поддерживало в эти смутные переломанные годы... Да и, сказать правду, ему в личном общении более интересны были не писатели... Ему был интересней любой шофер, любой рыбак, любая бабка у магазина, медсестра, почтальонша... Они были из настоящей жизни, из той, где целуют, детей рожают... А писатели - это все же вторичное явление... Но если ты вдруг подметил или придумал нечто такое, чего он не знал, то глаза его загорались, он розовел, хохотал, начинал сам рассказывать и вовсе невероятные байки.

    Но мы всегда помнили, что он - и с нами, и не с нами. Лицо иной раз менялось, взгляд становился жестким... великая боль за Россию мучила его... И мы с нашими мелкими историями старались оставить его. Для нас он давно пребывал в ряду лучших русских писателей, да в том же ряду, что и любимейшие им Гоголь и Бунин...

    Он ушел, и все не уходит от меня, как, наверное, и от многих из нас. Железными канатами душа приросла к нему. И вместе с ним сейчас под землею пребывает. И вместе с ним обозревает сейчас небесной птицей из ледяной синевы бедную нашу Отчизну.

    И если кто прежде по лености или недомыслию чего-то в его книгах недопонимал, то сейчас, кажется, уже понял... словно он передал каждому из нас некие атомы своей великой проницательности...

    Помню недавние разговоры читателей, полюбивших его первые знаменитые книги и не принявших до конца его позднее творчество:

    - Вот "Последний поклон"... "Царь-рыба"... какие ясные, понятные книги... А последние, про войну, тяжело читать...

    И помню реплику одного безногого парня:

    - А ты сядь в поезд и, покуда едешь до Грозного, почитай... Потом расскажешь, дошло до тебя или нет...

    И вот человек, написавший эти глубокие, яркие книги, навсегда исчез... И что нам теперь тут делать, его вчерашним знакомым, почитателям, соседям? Нам, восхищавшимся его прямотой, его честностью, дерзостью, когда в лживые красные годы он мог в Томске на вопрос, кого считает лучшим русским писателем, ответить спокойно, как о чем-то само собой разумеющемся:

    "Конечно, Солженицына". И мог президенту России, приехавшему в гости, сказать: "Тряпка ты, мямля... наведи порядок... что же коммунистам-то свободу дали?.. они еще нас похоронят..." И нам, малодушным, он был необходим. Книги - что книги?.. так, как он их написал, нам не написать...

    но поучиться у него стойкости и бескорыстию стоит... хотя бы теперь, когда его нет... А если все же о книгах, то на днях в "Литературной газете" кто-то с театральным изумлением выдал: а вы знаете, мы в нашей литературе, внутри Садового кольца, заигрались... она стала ненастоящая... я вот и подумал - чтобы литература овладела вниманием народа, она, выходит, должна быть, страшно сказать - народной!..

    Это ж надо было столько копий сломать, чтобы понять. Уход Астафьева и слезы народа, возможно, утвердят в этом мнении даже самых легкомысленных и циничных литкритиков современности. А нет - так и не надо. Бесстрашие его в том, что он сделал свою собственную жизнь предметом исследования, фактом искусства - вослед за Пушкиным (с его Евгением Онегиным) и Лермонтовым (с Печориным), вослед за Достоевским и М. Горьким - вот, я так жил. Жизнь пустого человека, даже красиво описанная, мало кому интересна. А он прожил - так получилось - жизнь, совершенно неотделимую от исторической жизни русского народа: мальчик из репрессированной семьи... Игарка, детдом...

    ФЗУ... в семнадцать лет добровольцем на фронт... окопы, ранения, контузии, госпитали... нищая жизнь после войны, когда бывшие советские воины-победители, молодожены, Виктор и Мария, вырыли землянку и в ней жили - в нашей сказочной сталинской стране... и далее - вместе с народом теряя иллюзии (а ведь иллюзии тоже были!) - до постижения высочайших истин бытия и до всемирной славы - при одном условии - невероятной работоспособности и честности. Никто более из писателей, мне знакомых, так жестко не говорил о своих первых рассказах и даже романах.

    Никто из знакомых мне людей искусства так жадно не любил искусство во всех его проявлениях: и музыку, и живопись, и поэзию... особенно музыку. У него за многие годы собралась хорошая фонотека, кое-что переписывал ему и я, особенно видеозаписи опер... он смотрел-слушал до слез "Травиату" и "Риголетто"... Когда Евгений Колобов ему на 75-летие сделал музыкальное подношение - сыграл симфонию Калинникова, обожаемого Астафьевым, - надо было видеть его лицо...

    И никто из знакомых мне людей не ошеломлял, как он, невероятной памятью на лица, строки, мелодии, истории...

    И ничего этого больше уже нет. Все, что успело, перекочевало в книги. Вот на столе 15-томник Виктора Петровича. Сегодня как угодно можно относиться к Ельцину за его великие глупости, стоившие, может быть, многих тысяч жизней русских и нерусских (ради власти расколоть державу?!), да и был ли в России хоть когда-нибудь безгрешный вождь?.. Но я могу хотя бы за одно сказать ему спасибо - что помог издать эти 15 томов.

    Перед приездом президента в Красноярск позвонил Юрий Батурин, помощник: "Как вы думаете, что подарить Виктору Петровичу в связи с юбилеем? Ружье, золотые часы?" Я сказал: "Помогли бы книгу издать... хоть пару томов..." И если в принятии решения какую-то роль сыграл и мой тихий голос, я счастлив.

    Россия имеет практически полное собрание творений Виктора Петровича. Но после выхода 15-го тома он успел написать еще книг шесть, замечательных и яростных... Господи, думаю я, может быть, новый президент поможет хорошим тиражом переиздать в Москве это собрание сочинений, добавив новые тома только что дописанных (и не дописанных) повестей, которые еще ярче, еще емче его прежних книг?

    Да, это действительно так - с каждым годом Виктор Петрович писал все проникновенней. В 77 лет иметь такой ум и такую работоспособность... О многом хотел он успеть сказать... но организм человеческий недолговечен. Голодное детство, раны войны, контузии не проходят бесследно... да и травля - будем честны перед собой, - которой он подвергался на родине последние лет десять...

    Тон задавали профессиональные "патриоты", которым по доброте душевной он так же, как и многим, когда-то помог, кому деньгами, кому рекомендацией в Союз писателей... Ревновали к огромной славе великого земляка, ненавидели за его правду о войне и о коммунистах... организовывали в своих желтых газетках "материалы от лица трудящихся"... Чтобы помнил, что и он такой же, как они... Некий местный писатель даже на собрании сказал: если бы нас печатали столько же, как его, и нас бы знала Россия...

    Господи, может быть, хоть сегодня эти люди покаются... хоть в снах своих... Не их выгоняли из родного, собственными руками сколоченного дома на снег, на Север... не их расстреливали возле Ярцева на берегу Енисея... но, может быть, они поймут, что старый израненный человек имел право ненавидеть их и их обманные, краснощекие идеи... Впрочем, у нас свобода слова, за которую мы и боролись! Слава богу, в эпоху Горбачева вырвали жало цензуры у партии (посчастливилось и мне вместе с Виктором Петровичем голосовать по этому поводу - кажется, только на седьмой раз постановление пробили!) - пользуйтесь, недоумки. Глумитесь. Но Лермонтов не зря писал: "Есть высший Судия". И это не Юрчик, не Зюганов... Повыше.

    ПАМЯТИ АСТАФЬЕВА.

    В дни прощанья поднялась толпа,

    темная, огромная, как кит,

    слышу треск фонарного столба,

    слышу, кто-то за дверьми кричит:

    "Мы ценили... он и нас ценил...".

    А в своих газетах день назад.

    называли гения "дебил,

    враг народа, старый дерьмократ".

    Уговаривали пожилых,

    воевавших на большой войне,

    написать письмо ему под дых,

    позвонить с угрозами жене.

    Дескать, любит родину не так,

    укоряет - надо же - народ,

    мол, народ пьянчуга и дурак...

    Только что ж народ-то слезы льет?

    И теперь, когда Россия вся.

    словно как от грома сотряслась,

    новообретенные друзья.

    не хотели б без вести пропасть.

    Что ж, несите ваши все венки,

    черные, в ошметках желтых роз.

    Только бы от вашей от руки.

    пламя на полу не занялось.

    Говорите тихие слова,

    так и быть, собратья во Христе,

    только б ледяная синева.

    вдруг не наросла бы на кресте.

    Он умел и верить, и прощать.

    Только вы простите ли себя.

    через год иль два и даже пять?..

    Он во снах вернется к вам, слепя.

    Скажет: "Я лишь истину искал -

    не богатств, не власти, не вина...

    Я работал. Кажется, устал.

    Тесно мне в земле, и ночь темна...

    Но готов, как камень, как металл,

    здесь лежать - цвела б моя страна...".

    1-7 декабря 2001.

    Красноярск.











    Редактор отдела
    Марина Хлебная
    «Наши новости из первых рук!»






  • Проишествия
    23 сентября 2004

    "КРАСНОЯРСКАЯ НЕДЕЛЯ" ПОЛНА НОВОСТЕЙ Осень - время собирать урожай, урожайным оказался нынешний сентябрь и на новости.


    Реклама на сайте | О сайте | Подписка on-line | Редакция

    Copyright © Newsgard